In English
История
Петр Фоменко
Неспектакли
Спектакли
Архив
На нашей сцене
Актёры
Режиссура
Художники
Руководство
Руководство
У нас работают
Стажеры
Панорамы
Пресса
Новости
Пресса

Видеотека
Вопросы
Титры
Форум
Заказ билетов
Репертуар на август
Репертуар на сентябрь
Репертуар на октябрь
Репертуар на ноябрь
Схема проезда
Документы




Твиттер
Фейсбук
ВКонтакте
YouTube
Сообщество в ЖЖ



Вячеслав Шадронов
«Частный корреспондент (www.chaskor.ru)», 8.04.2010

Оттенки Рыжего

«В обществе мёртвых поэтов» А. Огарёва в «Другом театре». «Рыжий» Ю. Буторина в «Мастерской Петра Фоменко»

Можно радоваться, можно недоумевать, однако за самое последнее время уже второй спектакль посвящён Борису Рыжему, екатеринбургскому поэту, алкоголику, пациенту психиатрического отделения при наркодиспансере, покончившему с собой в 2001 году — его стихам и его личности.

В «Другом театре» на сцене Центра В. Высоцкого Александр Огарёв выпустил постановку «В обществе мёртвых поэтов», где Рыжий представлен фигурой мифологической и оказывается в одном ряду ни много ни мало с Мариной Цветаевой, также самоубийцей.

Пойдём, нас ждёт Марина

Над сценой парят чёрные крылатые лейки, на заднике подвешен роковой стул. Наискосок через площадку идёт дорожка из песка и гальки. Поблизости располагается тележка-каталка с колбами, в них — ядовито-синего и жёлтого цвета жидкости.
Так выглядит пейзаж «поэтического Олимпа, сродни коктебелевскому», как проговаривается в ремарке. Здесь располагается котоферма Марины.

Она после Елабуги ни с кем не разговаривает и мало кого принимает, среди немногих посетителей — Александр Сергеевич и Вольфганг Амадей.

«Марина, я твой Пушкин!» — взывает Александр Сергеевич, но тщетно. Чтобы как-то её расшевелить, помолясь (Александр Сергеевич возносит мольбу языческому божку в виде наивно нарисованного солнышка), они отправляются в Екатеринбургский наркологический диспансер конца ХХ века, откуда возносят на Олимп поэта-алкоголика Бориса Борисовича Рыжего.

Борис сразу нарушает все условия договора с Александром Сергеевичем — сознаётся, что алкоголик, вспоминает о Пастернаке и вместо стихотворения «хотелось музыки, а не литературы», на котором почему-то настаивал классик, читает совсем другие свои вирши.

А потом заявляет: «Собираюсь прославиться, потом повеситься. Шутка. Придётся сначала повеситься». Пушкин разочарован: «Надо было позвать Рейна, он хотя бы предсказуем».

Странным образом эта не шибко свежая (когда появилось «Натуральное хозяйство в Шамбале» Шипенко, подобные ходы ещё могли для русскоязычной пьесы, долго существовавшей вне мирового контекста, сойти за революционные, но уже «Пленные духи» Пресняковых были освоением вторсырья, хотя и небезынтересным), но по-своему занятная завязка очень быстро сходит на нет.

Основное содержание действа — следующий логике свободных ассоциаций пересказ личной и творческой биографии Цветаевой и Рыжего в свете их воображаемой встречи в потустороннем мире.

Временами происходящее походит на литературно-драматическую композицию образовательно-воспитательного назначения. К примеру, на постановку «Мура, сына Цветаевой» по пьесе Ольги Кучкиной, только что поставленную в театре им. Гоголя, разве что «Мёртвые поэты» здесь не такие унылые.

А в каких-то эпизодах я, грешным делом, припоминал и «Александра Пушкина» Виталия Безрукова и сына его Сергея в заглавной роли. Вера Воронкова порой достигает подлинного трагизма, когда даже самый откровенный пафос не кажется фальшивым.

Но этот её трагический пафос существует как будто отдельно, поверх текста, который она в то же самое время произносит. 

Сложнее всего Константину Чепурину — он играет Бориса Рыжего, в сознании которого, как можно предположить, всё это общество анонимных… пардон, мёртвых поэтов существует.

И вроде бы именно он здесь — второй главный герой.

Сцилла и Харибда

Что же касается собственно стихов, то как раз творчество Рыжего в самом деле достойно включать и следует рассматривать в общем контексте русскоязычной поэзии ХХ века как явление весьма примечательное. Рыжий находился под влиянием поэтики Бродского, в большей степени раннего, разумеется.
Объединяет их и то, что собственное, не всегда приглядное и не самого возвышенного образа, существование в советской (как в случае Бродского), или в перестроечной (Рыжий) России, оба поэта видели сквозь призму многовековой, общечеловеческой культуры.

Бродский, понятно, видел глубже и дальше: одно дело — питерский интеллигент, другое — интеллигент провинциальный, да ещё пьющий до одури.

Хотя и Рыжего не понять вне литературных и исторических аллюзий, вплетённых в его откровенный поэтический монолог цитат, придающих исповеди лирического героя оттенок иронии. 

И в этом смысле Юрий Буторин пошёл по самому плодотворному пути. Если для Огарёва поэт Рыжий был интересен как условная фигура, как персонаж вымученной драматургом Екатериной Нарши фантасмагории, то в спектакле «Мастерской Фоменко» он раскрывается как историческая личность.

Раскрывается через собственные стихи, для чего идеально подходит нарочито условный формат спектакля-«путешествия».

И это режиссёром понимается почти буквально — представление строится как движение, причём буквально (полсотни с небольшим зрителей сидят на вращающемся подиуме) от одного эпизода-полустанка к другому, суровая проводница объявляет название и время стоянок.

Такой приём оказывается уместным ещё и потому, что неизбежно вызывает ассоциацию с «Улиссом» Джойса, чья экранизация также недавно выпущена в «Мастерской» режиссёром Евгением Каменьковичем художественным руководителем постановки «Рыжего», а Юрий Буторин, осуществивший эту постановку, сыграл в «Улиссе» Стивена Дедала.

И сыграл просто блестяще, без скидок на дебют.

Но что ещё важнее, эта литературная аллюзия возникает в спектакле непосредственно из стихов героя-автора: «Я пройду, как по Дублину Джойс».

Рыжий идёт, как по Дублину, по Екатеринбургу, по своей биографии, по истории мировой культуры, а мировой культурный контекст дополняется местным, где и Николай Коляда с журналом «Урал» (с которым, как следует из спектакля, у протагониста были непростые отношения), и «Провинциальные танцы» Татьяны Багановой.

Впрочем, Рыжих в спектакле много — не один и не два. В этом и во многом другом, а также благодаря тому, что некоторые стихи Бориса Рыжего исполняются под гитару, положенные на музыку Сергеем Никитиным, зрелище навевает не самые приятные ассоциации с театрализованными вечерами поэзии или, в лучшем случае, со спектаклями любимовской Таганки.

Формальное сходство, безусловно, имеется, однако, к счастью, Юрий Буторин — человек совсем уже другого времени.

И, несмотря на гитарные куплеты, ничего советско-интеллигентского в «Рыжем» нет. Ни псевдодиссидентского пафоса, ни фиги в кармане, ни осторожных, полунамёками, обвинений в адрес строя, системы, идеологии. 

Какая уж тут идеология — Рыжий жил в годы крушения всяческих идеологий, в годы, которые, вероятно, запомнятся как самые свободные в истории России. 

И он вряд ли мог бы про себя сказать: «рождённые в года глухие» или «безвременье вливало водку в нас».

Тем интереснее оказывается театральная попытка разобраться — ну а его-то, кому были, казалось, открыты и доступны многие перспективы, вплоть до свободного выезда в любую часть света, что погубило?

В том-то и дело, что перспективы эти оказываются иллюзорными, за идеологическими химерами обнаруживается беспросветность при всех социально-политических сдвигах.

Неизменная российская жизнь, которая, как вращающийся подиум, движется по кругу — и это дорога в никуда.

Помимо либерально-интеллигентских иллюзий, лишён спектакль и столь характерного для сегодняшних попыток осмыслить советские десятилетия ностальгического душка.

И не только потому, что совсем молодым режиссёру и актёрам не по чему, в сущности, ностальгировать, что тоже, пожалуй, важно и приятно.

Но, в первую очередь, из-за осознанного понимания или же подспудного ощущения: круг повернулся, но ничего не изменилось.

В заимствованном из стихотворения Бориса Рыжего подзаголовке «Как хорошо мы плохо жили» «хорошо» не дополняет, а оттеняет, усиливает «плохо».

При всей жёсткости и бескомпромиссности, поэтический спектакль воспринимается как по-своему лёгкий и во многих моментах по-настоящему весёлый.

Фигура Бориса Рыжего представлена в нескольких ипостасях и в исполнении разных актёров. И фамилия героя позволяет обобщить его до некоего нарицательного… даже не существительного, но прилагательного.

«Рыжий» на вокзале. «Рыжий» у общаги. «Рыжий» в промзоне. «Рыжий» во сне. Иван Вакуленко, Юрий Буторин, Дмитрий Рудков, Василий Фирсов.

В этом также можно увидеть дань образцам советского поэтическо-политического театра, всё той же Таганки с её «Товарищ, верь!», «Послушайте!» и т.п.

Но, во-первых, Буторин и компания подобным камланием не занимаются, а во-вторых, в современном мире существуют и иные эстетические образцы для такого рода подходов к осмыслению творческих биографий. 

Вспомнился фильм «Меня здесь нет» Тодда Хейнса, где шесть исполнителей, включая и Кейт Бланшетт, играли разные ипостаси Боба Дилана.

Не знаю, видели его молодые артисты «Мастерской Фоменко», хотя почему бы и нет, но в любом случае мне приятнее сопоставлять их опус с произведениями не таганского плана.

Другой формальный приём, использованный в постановке, также не самый оригинальный, но очень уместный: стихи Рыжего укладываются в ритм и отчасти в мелодию «шлягеров всех времён и народов».

От «Оды к радости» Бетховена или «Если бы тебя не было» Кутуньо-Дассена до «Королевы красоты» Арно Бабаджаняна, «До свиданья, Москва» Александры Пахмутовой и «Моря» Юрия Антонова…

Как я понимаю, в этом и состояла главная задача композитора Сергея Никитина, ибо оригинальные песни спектакля сочинены, в основном, другими авторами (например, одним из участников спектакля Иваном Вакуленко).

С песней по жизни, мимо дискотеки в парке им. Маяковского, пункта по приёму стеклотары, промзоны и психушки, милицейского уазика и тела застреленного кандидата в депутаты, шагает многоликий Рыжий герой спектакля.

Зрители перемещаются вслед за ним, не сходя с места, а в финале он, то есть один из них, из Рыжих (Иван Вакуленко) ангелом пролетает у всех над головами.

Впрочем, ангел — это ещё один самостоятельный персонаж действа, его, в каком-то нелепом парашютном шлеме и белой шерстяной кофте, необыкновенно трогательно играет Вера Строкова.

Лица актёров, в основном стажёров «Мастерской», как будто специально вылеплены для этого спектакля — такое ощущение должно возникать в любом театре и на любом представлении, что, увы, случается крайне редко.

А «Рыжий» — тот уникальный случай, когда на дурацкий вопрос: «понравилось?» можно не раздумывая ответить утвердительно, и также смело, когда просят совета, рекомендовать другим. 

Но рекомендовать-то просто — попасть сложно, и чем дальше, тем, вероятно, всё сложнее и сложнее будет.


Последние статьи о театре

Другие статьи: 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 | 33 | 34 | 35 | 36 | 37 | 38 | 39 | 40 | 41 | 42 | 43 | 44 | 45 | 46 | 47 | 48 | 49 | 50 | 51 | 52 | 53 | 54 | 55 | 56 | 57 | 58 | 59 | 60 | 61 | 62 | 63 | 64 | 65 | 66 | 67 | 68 | 69 | 70 | 71 | 72 | 73 | 74 | 75 | 76 | 77 | 78 | 79


© 1996—2025 Московский театр
«Мастерская П. Фоменко»
fomenko@theatre.ru
Касса: (+7 499) 249-19-21 (с 12:00 до 21:00, без перерыва)
Справки о наличии билетов: (+7 499) 249-17-40 (с 12:00 до 20:00 по будням)
Факс: (+7 495) 645-33-13
Адрес театра: 121165 Москва, Кутузовский проспект, 30/32
Rambler's Top100